К 105-летию со дня издания декрета ВЦИК «О замене продовольственной и сырьевой разверстки натуральным налогом» – обозреватель «Абзаца» Игорь Караулов.

К весне 1921 года над Советской Россией вновь нависла опасность. Казалось бы, большевики только что выиграли Гражданскую войну, в чем проблема?

Однако солдаты победившей Красной армии, разбредаясь по родным деревням, видели, что их семьи и односельчане ничего от этой победы не получили. Одно за другим начали вспыхивать восстания, из которых самым известным стало Тамбовское.

Наконец, под лозунгом «За Советы без большевиков» поднялся гарнизон Кронштадта. Все это вынуждало власть идти на уступки.

Первой и главной из этих уступок стала замена продразверстки продналогом, которую одобрил Х съезд РКП(б) и вскоре, 21 марта 1921 года, утвердил своим декретом ВЦИК. Теперь эти вековой давности термины нуждаются в пояснении.

Продразверстка – это когда государство отбирает у тебя все зерно, кроме того количества, которое необходимо для того, чтобы твоя семья не умерла с голоду и на следующий год было что посеять. А продналог – это когда ты сдаешь государству часть выращенного и после этого у тебя еще остаются излишки, которые можно продать за деньги или обменять на другие товары.

Попросту говоря, продразверстка – это был узаконенный грабеж, а продналог – нормальный, цивилизованный режим отношений человека и государства. В целом по сравнению с продразверсткой продналог был в два с лишним раза менее обременителен.

Тогдашняя Россия была крестьянской страной, поэтому, когда на шее крестьянина ослабили удавку, стало легче дышать всему населению. Декрет о замене продразверстки продналогом, который на первый взгляд менял лишь арифметику сельской экономики, вызвал цепочку хозяйственных, социальных и культурных последствий, которые в совокупности получили название «новая экономическая политика» – НЭП.

Изначально коммунисты этого не хотели. По их замыслу, крестьяне централизованно, без всякой рыночной стихии должны были менять излишки товара на продукцию социалистических предприятий.

Но предприятия, пришедшие в упадок за годы войны, мало что могли им предложить. Поэтому пришлось, сказав «а», говорить и «б», то есть разрешать частную торговлю, малый бизнес, искать новых хозяев фабрикам, отнятым ранее у эксплуататоров трудового народа, а заодно и запускать в страну заграничный капитал на условиях концессии.

А ведь Ильич предупреждал, что мелкотоварное крестьянское хозяйство неустанно создает базу для возрождения капитализма. Вот и получилось, что капитализм снова пришлось допустить, пусть и в качестве тактического отступления.

История оставила нам не очень симпатичные образы нэпманов и особенно нэпманш – этих вульгарных расфуфыренных дамочек. Вспомним хотя бы графику Юрия Пименова и Владимира Лебедева. Тем не менее в этой пестрой и противоречивой эпохе, длившейся меньше десятилетия, было свое очарование.

НЭП в культуре – это Театр Евгения Вахтангова с «Принцессой Турандот», это фильм «Аэлита» кооперативной кинокомпании «Межрабпом-Русь», это частные издательства, это эскапады поэтов-имажинистов, проза Михаила Булгакова, Леонида Леонова, Ильфа и Петрова.

А что же происходило в деревне? Там в это время формировался тот социальный ландшафт, который позднее послужил отправной точкой для коллективизации: беднота, составлявшая примерно треть крестьян, скатывалась в батрачество, становилась сельским пролетариатом, больше половины крестьян попали в категорию середняков, и были еще 5–6% кулаков, которые на всех парах шли к превращению в сельских капиталистов.

В кулаках коммунисты видели угрозу. Сегодня человек становится экономической властью в своей округе, завтра подминает под себя местный совет, а послезавтра объединяется с такими же крепкими хозяевами по всей стране в политическую партию.

Если городскую нэпманскую вольницу было относительно легко контролировать, то от сельской стихии можно было ожидать чего угодно. Поэтому участь НЭПа была предрешена: бедняки и середняки были объединены в колхозы, а кулаки отправились обживать Сибирь.

Так сельское хозяйство было встроено в экономику планового распределения и великих свершений, а ставшая ненужной частная торговля была окончательно упразднена в 1931 году. Можно лишь помечтать о том, какой стала бы наша страна, если бы НЭП сохранился.

Впрочем, для таких мечтаний есть и фактический материал. Когда в конце 1970-х годов Дэн Сяопин взялся за реформирование китайской экономики, образцом для него стал именно наш советский НЭП.

Что в результате вышло, мы видим: государство с непререкаемым авторитетом партии коммунистов, в котором тем не менее неплохо себя чувствуют более 500 долларовых миллиардеров. Может, и нашим большевикам не стоило бояться мелкобуржуазной стихии?