Включил телефое, телевизор — а там жизнь. Но почему-то чужая, громкая и за стеклом. Тысячи людей смотрят, как семеро в майках делят одну кастрюлю, а миллионы у экранов переживают: «Господи, хоть бы им соли хватило!»

Нынешние медиа открыли удивительный закон: чтобы собрать миллионную аудиторию, не нужно писать сценарии или снимать кино. Нужно просто запереть в одной комнате, пустыне или тропическом лесу несколько красивых, богатых, но очень нервных людей, отобрать у них телефоны и включить камеру.

Это называется «реалити».

То есть «реальность».

Хотя в реальной жизни за такие разговоры и подставы у нас во дворе просто сразу били по лицу. А тут — прайм-тайм и бешеный рейтинг!

Раньше продюсеры мучили простых людей за забором подмосковной стройки, но быстро поняли: зрителю не интересно смотреть, как голодает студент из Сызрани. Зрителю нужно шоу! Интересно смотреть, как голодает Киркоров, Бузова или заслуженный артист, который еще вчера пел со сцены про вечную любовь во фраке, а сегодня готов перегрызть горло коллеге за чашку несоленого риса. Появилась целая география чужих мучений: «Выживалити», «Звезды в джунглях», «Выжить в Дубае», «Большой куш»...

Давайте вглядимся в это зеркало и подумаем — чему они нас учат? И главное: почему в наше, советское время, этот праздник подглядывания и поедания тараканов был абсолютно, решительно невозможен?

Чему нас учит эта «новая искренность»?

Если присмотреться к этим передачам повнимательнее, сквозь крики, слезы и рекламу майонеза проступает очень конкретная, жесткая педагогика. Нас тихонько, но уверенно учат трем вещам

Первое. Успех — это когда тебя показывают, а ты ничего полезного не делаешь.

В этих шоу никто не стоит у станка, не пишет диссертаций и не копает картошку. Там люди заняты тяжелейшим, изнурительным трудом — они выясняют отношения.

Они сидят на бревнах, на кожаных диванах, на виллах в Дубае или в Африке и три часа обсуждают: «А что ты имела в виду, когда передала мне соль с таким лицом?» Молодой зритель смотрит на это и понимает: чтобы стать знаменитым и богатым, не надо учиться. Надо просто уметь очень громко, аргументированно хамить в объектив.

Второе. Искренность — это просто товар.

Нам продают «настоящие чувства». Но настоящие чувства в тишине происходят, без свидетелей. А тут человек рыдает, но строго в камеру. Чуть левее повернулся — режиссер кричит: «Свет ушел, поплачь сначала!» Нас приучают к мысли, что продать можно всё: слезы, измену, маму, семейную тайну. Главное — чтобы звук был хороший и микрофон-петличка на футболке не шуршал.

Третье. Коллектив — это стая, где выживает самый хитрый.

Это чистый социал-дарвинизм под соусом развлечения. Почти в каждом шоу есть финал, где надо кого-то «слить». Каждую неделю они собираются в кружок и с грустными лицами объясняют товарищу: «Вася, мы тебя очень любим, ты святой человек, но мы проголосовали, чтобы ты ушел в пустыню к скорпионам, потому что нам без тебя будет сытнее».

Раньше это называлось предательством и подлостью, а теперь — «стратегией» и «умением играть в команде». А за чемодан с купюрами в «Большом куше» люди и вовсе готовы потерять человеческий облик: прыгают в мешках, плетут заговоры, подставляют. Нам показывают: деньги пахнут. И пахнут они потом, страхом и подножками. Но пахнут вкусно, раз за ними так бегут.

Почему это было абсолютно невозможно в Советском Союзе?

Вот представьте себе картину: субботний вечер, 1982 год. Программа «Время» заканчивается, и диктор Игорь Кириллов с каменным лицом объявляет:
«А теперь, товарищи, в эфире наше новое экстремальное реалити-шоу "Выжить в тайге".

В кадре народный артист СССР Иннокентий Смоктуновский сидит в сугробе под Красноярском, держит в руках сырую мышь и говорит: «Знаете, Олег Ефремов вчера украл у меня из ушанки последний сухарь. Я считаю, это не по-комсомольски. Поэтому на вечернем совете отряда я буду голосовать, чтобы Инна Чурикова ушла из тайги, потому что она плохо собирает хворост и мешает нам получить банку тушенки...»

Смешно?

Смешно до колик. А почему невозможно?

По трем глубочайшим причинам

Во-первых, советский человек должен был быть занят делом.

В СССР безделье каралось статьей за тунеядство. Человек, который просто сидит на пляже в Дубае или в джунглях и три месяца рассуждает, с кем ему спать и кого предать, вызвался бы не интерес миллионов, а суровый интерес участкового милиционера.

В телевизоре должен был быть созидатель. Если строитель — то строит. Если ученый — то думает. Если доярка — то показатели растут.

А тут что? «Я ищу себя». Ну ищи, ради Бога, только почему вся страна должна сидеть у экранов и смотреть, как ты ищешь то, чего, судя по выражению лица, там никогда и не было?

Во-вторых, советская звезда должна была нести свет, а не вшей из Африки.

Существовал культ недосягаемости, дистанции. Артист — это был небожитель. Он выходил на сцену во фраке, со скрипкой или читал стихи Блока. Зритель не должен был знать, как этот артист выглядит, когда его покусали москиты, или как он ругается матом из-за упавшей в грязь сосиски. Телевидение создавало идеалы, к которым надо было тянуться вверх, расти над собой.

А нынешние шоу создают «своих парней», к которым можно спуститься. Нам как бы говорят с экрана: «Смотри, он такой же дурак, как и ты, точно так же ест личинок от голода, только делает это в Дубае».

В-третьих, существовало фундаментальное понятие «стыд».Была интимная зона. Человек мог страдать, мог ревновать, мог разводиться. Но это было его личное, домашнее, непубличное горе. Вынести свои семейные трусы на партийное собрание — это был край и позор. А вынести их на тридцать миллионов зрителей под соусом «я хочу быть услышанным» — это уже психиатрия.

Советская цензура, при всех ее грехах, охраняла не только идеологию, она охраняла тайну личной жизни. Она понимала: если убрать стену между туалетом и гостиной, архитектура исчезнет. Останется просто сырость и коммунальный запах. В СССР учили делиться последним («сам погибай, а товарища выручай»), а тут учат забирать чужое, пока камера отвернулась.

Колизей на диване, или Одиночество перед экраном

Сегодня эти шоу — наш современный цифровой Колизей. Только вместо гладиаторов — блогеры, певцы и модели, а вместо свирепых львов — продюсеры с жесткими контрактами. Мы получили абсолютную свободу подглядывания. Мы сидим у экранов, как коммунальные соседи, прильнув ухом к замочной скважине, и получаем легальную дозу злорадства: «Ага, ты на Мальдивах отдыхал, на дорогой машине ездил? Ну вот теперь поешь таракана на камеру, покрутись в грязи!»

Нам кажется, что мы приобщаемся к чужой красивой жизни, а на самом деле мы безвозвратно тратим свою. И эти многомиллионные аудитории…

Знаете, почему они собираются? От одиночества и для самоуспокоения. Человек уставший приходит с работы, включает телевизор, видит, как там сытые и богатые люди на островах истошно орут друг на друга от собственной глупости и голода, вздыхает с облегчением и думает: «Господи, ну до чего же я приличный человек! Жена молчит, теща на даче, суп горячий, и минтай в холодильнике лежит — да я вообще олигарх по сравнению с этим продюсером в Африке!»

Может, ради этого их и показывают?

Чтобы мы на их фоне почувствовали себя умными, спокойными и человечными.

Если так — тогда спасибо. Но канал я на всякий случай переключу. Там на другом канале старый советский фильм показывают. Там люди еще разговаривают, а не орут. Любят по-настоящему, а не по контракту. И шутят так, что надо сначала подумать, а уже потом смеяться.

Жизнь — она ведь и так «выживалити», особенно когда квитанция за ЖКХ приходит. Тут и без Дубая такие джунгли начинаются, что никакие звезды не выдержат.

Берегите нервы и, главное, сохраняйте человеческое лицо. Оно нам еще пригодится, когда камеры окончательно выключат.

Алексей Кириченко.