Достоевский — первый, наверное, настоящий трагик в русской литературе. Первый писатель, так глубоко, пронзительно и всесторонне несчастный, первый, кто открыл дверь в потемки человеческой души. Даже cлова в названиях его сочинений выстраиваются в жуткий ряд: униженные и оскорбленные, мертвый дом, подполье, бесы, преступление и наказание, идиот... Будто он, в самом деле, открыл люк в подземелье, полное нечисти, — и обнаружил вдруг, что это — часть его самого.

Детство будущего писателя было невеселым. Отец Достоевского работал врачом в Мариинской больнице для бедных; биографы любят повторять, что он просиживал долгие вечера над "скорбными списками" умерших бедняков. В левом крыле Мариинской больницы можно увидеть квартиру, где жила семья, — небольшую, хмурую, глядящую на серую московскую улицу под серым снегом. И детскую, где жили старшие мальчики, Федя и Михаил, — отгороженный от передней закуток, самый, наверное, мрачный во всей квартире: серые стены, стол, два огромных сундука. Самая простая обстановка, минимум мебели.

Семья была образованной и культурной. У многочисленных детей (всего восемь, но восьмой ребенок рано умер) были няньки и кормилицы, которые радовали их народными сказками. Мать учила детей читать по Библии, и первой книгой, которая произвела на маленького Федю впечатление, была Книга Иова — показательная деталь. Евангельские истории дети знали сызмальства. Отец по вечерам читал вслух Карамзина. Из впечатлений, рано запавших Достоевскому в душу, он вспоминал посещение Кремля и кремлевских соборов, семейные выходы в театр, домашние чтения — читали в семье много и охотно. Федор Михайлович написал однажды: "Без святого и драгоценного, унесенного в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек... Воспоминания эти могут быть даже тяжелые, горькие, но ведь и прожитое страдание может обратиться впоследствии в святыню для души". Радость и страдание в его детских воспоминаниях тесно переплетены — не отделить одно от другого.

Мать будущего писателя страдала чахоткой, отец много работал и много пил. Орал на детей и на жену, которую мучил беспричинной ревностью даже через полтора десятка лет совместной жизни. Получив дворянство и право владеть землей, отец купил поместье в Тульской губернии, но тульских помещиков вроде Толстых из Достоевских не получилось: земля в поместье родила худо, нищета была повальная, а господский усадебный дом представлял собой глиняную мазанку. Помещиком лекарь Достоевский был грозным, крестьян сек за малейшую провинность. Через год после покупки все поместье выгорело при большом пожаре, остался один господский дом.

Старшие дети сначала учились дома, затем — в полупансионе француза Сушара, после — в престижном пансионе Чермака, где преподавали лучшие московские профессора. Федя Достоевский был мальчиком серьезным, углубленным в себя. Он много читал и писал фантастические повести, которые называл "арабесками".

В 1837 году умерла от чахотки мать. Семья развалилась: двоих детей забрала сестра матери, младших отец оставил жить с собой в поместье, старших мальчиков отправил в Петербург — в Главное инженерное училище. В дороге старший, Михаил, сочинял стихи, а Федор — "роман из венецианской жизни". Достоевский считал отцовский выбор учебного заведения ужасной ошибкой: его не влекла ни военная, ни инженерная деятельность, муштра тяготила, а из предметов он любил разве что литературу, рисование и зодчество, хотя учился старательно. "Человек есть тайна, — записал он для себя в это время. — Ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком". Писать он, разумеется, продолжал — по преимуществу исторические драмы, до потомков не дошедшие: интересовался исключительными характерами, властью, могуществом; само собой, вынашивал тщеславные мысли сделаться первым из русских писателей.

Летом 1839 года отца Достоевского убили мужики в поместье: не то он их в пьяном виде оскорбил в очередной раз, не то они мстили за поруганных им дочек — так и не выяснили до конца. Когда Федор узнал о смерти отца, с ним случился первый эпилептический припадок. С этих пор болезнь не оставляла его до самой смерти.

ПРАПОРЩИК

Получив в 1841 году чин инженер-прапорщика, Достоевский поселился один на съемной квартире и окончил курс экстерном — два года спустя. Вольный, одинокий, мечтающий о славе, вечно безденежный из-за своей непрактичности и пристрастия к азартным играм, ресторанам и дружеским попойкам, он работает скромным чертежником, но считает себя прежде всего поэтом. Жалованья на жизнь не хватает, присылаемые опекунами семьи деньги проедаются или проигрываются — так что очень скоро Достоевский знакомится с ростовщиками. Выплата долгов и закладывание личных вещей надолго становится его привычным образом жизни.

Инженерную службу он бросил через год после выпуска, в 1844-м. Вышел в отставку и занялся сочинительством. Вскоре из печати вышла "Евгения Гранде" в его переводе. "Перевод бесподобный", — "скромно" написал он брату. Он был убежден в своей гениальности, и убежденности этой ему не могли простить друзья и коллеги-литераторы из кружка Белинского: их смешило и раздражало честолюбие и самомнение Достоевского. После успеха его первого романа, "Бедные люди", они превозносили его, а затем вдруг, неожиданно для него, — переменились, стали высмеивать, общим местом стало утверждение, что Достоевский исписался, что талант его измельчал. Тургенев и вовсе обозвал его "прыщом на носу русской литературы". Даже после его смерти вдове пришлось опровергать слухи о том, что он требовал напечатать свой роман с черной или золотой рамкой на страницах, чтобы его ни с кем не спутали.

С кружком Белинского Достоевский окончательно разошелся. Его следующее произведение, "Хозяйка", не приняла публика, не приняли литераторы, да и самому автору оно разонравилось. Трудно предположить, как дальше развивалась бы литературная судьба Достоевского, если бы не случилась большая беда.

ЗАГОВОРЩИК

Весной 1846 года к Достоевскому подошел незнакомый человек в широкополой шляпе и спросил, о чем будет его следующее произведение. Так началось знакомство писателя с Петрашевским, основателем первого социалистического кружка в России, и участие в этом кружке. Петрашевцы читали друг другу доклады о социализме, модных экономических и политических теориях, атеизме, обсуждали вопросы реформирования России и освобождения крестьян. Достоевский от мыслей о свержении правящего строя был далек, скорее, сочувствовал идеям о всеобщем счастье и сострадал жертвам произвола — многим запомнилось, как страстно он говорил о фельдфебеле, прогнанном сквозь строй. Активней всего Достоевский участвовал в литературных обсуждениях; среди прочего прочитал на одном из собраний кружка знаменитое письмо недавно умершего Белинского Гоголю. Прочитал как важный литературный документ: разойдясь с Белинским, он не разделял многих идей, изложенных в письме, в особенности нападок на религию и духовенство.

Однако именно чтение этого письма сыграло роковую роль в жизни Достоевского. В 1848 году мир всколыхнули события во Франции. Опасаясь за судьбу монархии в России, царь потребовал искоренить крамолу в стране. Одной из первых жертв этой борьбы пал кружок Петрашевского. Публичное чтение письма Белинского стало достаточным основанием для вынесения Достоевскому смертного приговора. Затем было одиночное заключение в Алексеевском равелине Петропавловской крепости и инсценировка казни на Семеновском плацу: о замене казни каторгой приговоренным объявили уже после того, как надели на них балахоны смертников, привязали первую тройку к столбам, а солдаты прицелились.

Один из этой тройки, Григорьев, начавший сходить с ума еще в заключении, окончательно помешался. Достоевский был почти спокоен: в ожидании казни глядел на игру солнечных лучей на золотом куполе церкви и думал, что сольется с ними, растворится в золотом сиянии. Опыт переживания своей смерти мало кому из русских литераторов достался в такой мере. А Достоевский еще переживал падение в небытие всякий раз, как с ним случался приступ эпилепсии. После приступов он долго не мог прийти в себя: его мучили страшные мысли, он терял память, долго находился в мрачном и подавленном состоянии духа.

Но внезапное счастье избавления от казни так окрылило его, что и каторгу он вынес относительно легко. И даже его "Записки из Мертвого дома" — спокойные, уравновешенные, очень человечные, хотя и события ужасны, и некоторые персонажи — как из фильма ужасов.

Достоевский внимательно всматривается в окружающих: что они за люди? Что таится в их душах? Почему один раскаивается, а другой уверен в своей правоте? Почему для одного каторга — наказание, а для другого — нормальная жизнь среди себе подобных? Что в человеке делает его убийцей? Можно ли наказанием исправить человека? Все эти вопросы он ставит для себя, как метки на стволах деревьев — вернуться сюда еще раз; еще об этом подумать. Потом он будет возвращаться в этот человеческий ад раз за разом, погружаться не только на социальное дно, но и на дно собственной души, истерзанной болью, ревностью, тщеславием, тоской, страхами, физическим и психическим нездоровьем. И каждый раз — выныривать из пучины, выходить, как Орфей из Аида, и даже пытаться выводить за собой заплутавшие души.

Когда читаешь "Записки из Мертвого дома", понятно, почему сам он не опустился, не заплутал, не сошел с ума, хотя к этому прекрасно предрасполагал его душевный склад. Хотя и писал сам: "Эта долгая, тяжелая физически и нравственно, бесцветная жизнь сломила меня..." — но не сломила. Понятно, наконец, и почему совершенно ложен возведенный на него поклеп о его педофилии, любви к маленьким девочкам — слух этот, запущенный Страховым, гневно опровергнутый вдовой, оказался на удивление живучим: он мал, как мы, он мерзок, как мы, даже хуже. Нет, совершенно очевидно из этой книги, что только ясным душевным светом и можно победить этот мрак — и свой, и чужой человеческий, и страшный социальный.

ЛЮБОВЬ

Кто что выносит из каторги и последующей ссылки — а Достоевский вынес любовь. С Марией Исаевой он познакомился в Семипалатинске; она была замужем за совершенно спившимся человеком и имела шестилетнего сына. Достоевский полюбил ее, и чувство, кажется, было взаимным. Муж ее через год был переведен в Кузнецк, где вскоре умер, однако пылкая женщина, тогда уже страдавшая чахоткой, влюбилась в местного учителя. Драма чувств длилась долго, несчастная не могла выбрать между двумя — тем более что Достоевский был беден, болен и поражен в правах. Через друзей он добился, чтобы ему вернули дворянство, дали унтер-офицерский чин; это ли склонило чашу весов в его пользу — бог знает; несчастливый соперник был на их свадьбе шафером. Семь лет брака были мучительны для обоих, хотя Достоевский дорожил домом, семьей, пасынка принял как родного сына и смерть жены от туберкулеза переживал горько и тяжко. Как в родительском доме не было простоты и покоя — так не было их и здесь, в его семье; была ревность (недаром и в "Записках из Мертвого дома" он делает рассказчика убийцей из ревности), было взаимное мучительство — и чувство полного опустошения после смерти жены.

Любви в нем было много, но много было и темноты, кажется, не мог, не умел он так любить, чтобы не мучить ее и не мучиться самому; еще мучительнее оказалась любовь к Аполлинарии Сусловой, с которой он уехал в Европу, оставив тяжелобольную жену. Суслова, натура незаурядная, влюбилась в него искренне и поклонялась ему горячо — затем возненавидела, вспоминала об обидах, которые он ей нанес, и своих страданиях.

Даже третью и последнюю свою большую любовь, вторую жену, преданную ему всецело, до растворения и обожания, Анну Григорьевну, Достоевский умудрялся мучить жесточайшими упреками, бешено ревновать ко всякому встречному — кажется, этот брак много раз спасала только ее поразительная способность терпеть и прощать.

ВТОРОПЯХ

К нему возвращалась литературная слава, а жизнь катилась под откос. В Европе он взялся играть в рулетку, проиграл все деньги, был вынужден просить в долг у Сусловой. Когда вернулся — умерла жена. Вслед за ней умер любимый брат Федора Михайловича, Михаил Михайлович. Погиб журнал, который они пытались издавать вместе, — "Время", потом "Эпоха", — оставив Достоевскому страшные долги, из которых, по словам Анны Григорьевны, чуть не половину он вовсе не обязан был выплачивать, а взял на себя по излишнему доверию к людям. Осталась огромная семья, которой он старался помогать, — братья, сестры, вдова брата с детьми; остался пасынок, сын умершей жены. Все это требовало постоянной работы, чтобы добыть денег, денег, еще денег. Деньги словно просачивались у него сквозь пальцы — он едва успевал писать, сдавал в печать главы, на которых едва просохли чернила. И много раз вслух завидовал Толстому и Тургеневу, которые имели материальную возможность писать неторопливо и "отделывать" свои произведения. Он и с Анной Григорьевной познакомился лишь потому, что должен был очень срочно сдать рукопись, чтобы не потерять авторские права на свои произведения, — и потому нуждался в стенографистке.

Писал лихорадочно, второпях, все время занимался чужими делами и долгами, терял друзей — не все поняли и приняли его поворот к консерватизму и разочарование в социалистических идеях, — не успевал писать, жил в долг, проигрывал деньги и закладывал вещи... Все катилось под уклон, а он продолжал печатать произведения, полные удивительных мыслей и поразительных прозрений. Какую-то стабильность его жизнь обрела только после второй женитьбы, хотя и в этом браке он терзал жену и проигрывался до нитки. Он, может быть, стал спокойнее — даже приступы мучили его реже — и, может быть, даже несколько счастливее, хотя жизнь продолжала обрушивать на него новые несчастья: умерла дочь Соня, умер сын Алеша — страшно и внезапно, от унаследованной им эпилепсии; несчастья преследовали семью жены...

Только в старости получил и какую-то финансовую стабильность, и хороший, надежный, теплый семейный тыл, и всенародное признание, и массовые изъявления любви, когда он произнес свою знаменитую Пушкинскую речь. Всего он дождался, но был уже неизлечимо болен эмфиземой, которая и свела его в могилу в зените славы и общей любви.

ОТКУДА ОН ВСЕ ЗНАЕТ

Несмотря на позднюю славу Достоевского, его современники немало удивились бы, узнав, что в сознании потомков он совершенно заслонит Тургенева (писателя, заметим кстати, ничуть не слабейшего), почти отменит Гончарова и существенно потеснит Толстого. Признаваться в любви к Достоевскому было не совсем прилично, даже рискованно для репутации: никто не сомневается, что великий талант и бездны, а все-таки странно это "любить". Уважать — да, читать и перечитывать — сколько угодно, но к преклонению всегда примешивается раздражение, даже и досада. Константин Райкин рассказывал в интервью, как пришел к идее сыграть моноспектакль по "Запискам из подполья". 

Он относился к Достоевскому вполне уважительно, но — издали, без намерения приблизиться. Однажды он сломал ногу на репетиции и от нечего делать перечитывал серый десятитомник 1956 года. Наткнулся на "Записки" и стал читать — с возрастающим изумлением, с ужасом: автор знал о нем все, включая самое постыдное. Дойдя до слов "Мне было только 24 года", Райкин, которому было 24 года, вздрогнул уже по-настоящему. "Ладно, — подумал он, — но уж ЭТОГО-ТО он обо мне не знает", — и тут же обнаружил на следующей странице это самое отвратительное свое воспоминание; книга полетела в стенку, и он долго потом пытался костылем подгрести ее обратно. Вот такое отношение к Достоевскому — книга в стенку — понятно и естественно, это как раз любовь по-достоевски, с мучительствами, драками и даже убийствами. Ничего похожего на преклонение перед Толстым или горячую, братскую благодарность Чехову, вечному нашему товарищу по всем русским несчастьям.

Следует объяснить наконец хоть самим себе, хоть не вслух, в чем секрет этой двойственности отношения к Достоевскому: об ужасах много кто писал, и вполне убедительно, и такую ли еще душевную патологию находили мы в бульварной или второстепенной литературе XIX и ХХ веков! И не в стилистике дело, хотя именно стилистические упреки — одинаковость диалогов, избыточность, многословие, истерика, неправдоподобие — предъявляются Достоевскому с особенной охотой. Все это так, но галлицизмы Толстого тоже торчат из текста, и корявость его — пускай нарочитая — служила мишенью множества пародий; но ясно же, что стилистика в случае Достоевского — именно повод, придирка. Упрекать его в избыточности или истерике — все равно что ругать Босха за фантасмагоричность, а Гойю за жестокость: это черта стиля, намерение, а не случайность. Претензия к Достоевскому глубже, но вслух мы ее стараемся не высказывать, да и себе вряд ли признаемся: мы не любим Достоевского — или боимся его — за то же самое, за что его любил, допустим, Ницше. Или Камю.

За исчерпанность человеческой природы, за догадку о том, что человек в прежнем его виде закончился, что старые тормоза в его случае не работают, а новые надо выдумать, и нет никаких гарантий, что это удастся. Многие жалуются, что в "Преступлении и наказании" теория Раскольникова убедительнее всех попыток ее разоблачить, — это хлесткое замечание, но неверное, поскольку теория Раскольникова умозрительна (и в этом качестве стройно-убедительна, как всякое умозрение), а разоблачение ее художественно, и действует избирательно, как всякое подлинное художество. Но художественное сильней умозрительного — если читатель умеет читать. И зрелище Раскольникова, раздавленного собственным преступлением, для них сильней его теоретических умствований, сколь угодно доказательных и рациональных. 

В этом и заключается феномен Достоевского: он проводит героев на практике через буквальную, дословную реализацию теоретических умозрений. И у него получается, что человеком нового времени — времени последних вызовов и великих кризисов — может быть только тот, кто поставит на себе грандиозный эксперимент; тот, кто, по выражению самого Раскольникова, "преступит". Так преступила и Соня — ибо преступление против себя, хотя бы и с самыми благими целями, остается великим грехом. Так должен был, по реконструкции Игоря Волгина, преступить и Алеша Карамазов — поставив на себе страшный эксперимент и вызвавшись в цареубийцы (в желании убить царя призналась Достоевскому однажды Суслова, и он долго, с любопытством расспрашивал ее, что ее заставило передумать): ничем, кроме личного опыта и личной жертвы, гибельные идеи не побеждаются и не разоблачаются. Вот почему Порфирий Петрович, пришедший к мысли о гибельной сути сверхчеловечности, называет себя "поконченным человеком". Это тот самый евангельский случай: если, падши в землю, не умрет, то останется одно, а если умрет, то принесет много плода. 

Весь Достоевский — о том, что надо умереть или, по крайней мере, выжечь в себе нынешнего, ограниченного, прежнего человека. Он инстинктивно это чувствовал с юности — и потому сам пошел на подобный опыт; вся взрослая жизнь Достоевского есть, в сущности, жизнь посмертная. После несостоявшегося расстрела и четырех лет каторги — плюс два года солдатчины — он в самом деле совершенно переродился: дело не в том, что он приобрел пограничный опыт, а в том, что до конца прошел гибельный путь. И на этом пути, несколькими годами жизни заплатив за новый опыт, он постиг тщету внешних преобразований, и сверхчеловеческих идей, и гордыни, от которой столько мучился; его новый человек есть прежде всего тот, кто побывал в соседстве смерти (или смертельной болезни, как Мышкин) и перед лицом этих последних испытаний обрел окончательные, неотменимые ценности. Собственно, Христос после воскресения и есть идеал такого человека — человека ли уже? — для которого не существуют ни внешние унижения, ни тщеславие, ни похоть, ни надежда на преобразования, ни прогресс. Этот человек знает цену всему — и потому не поддается наиболее гибельным соблазнам: сектантству, абсолютизации своей правоты, умозрительному преступлению... Он знает, что нет правды, кроме милосердия, и нет спасения, кроме жертвы; он лишен страха; он не знает тщеславия. Страхов вспоминал, что Достоевский после припадков был "как после бани": он и всю жизнь прожил, словно проварившись в адском котле. Достоевский несет нам страшную весть о недостаточности человека, о том, что ему предстоит сделать с собой нечто большее, чем он представлял в самых страшных или тщеславных грезах; Достоевский — как Ницше впоследствии — призывает человека встать на следующую ступень. И ужас перед этой ступенью таков, что читателю, конечно, проще спрятаться за стилистические претензии.

Впрочем, как сказал однажды Чингиз Айтматов, литература затем и дана человеку, что ставить самоубийственные эксперименты на себе ему уже необязательно: достаточно кое-что прочесть, и в этот набор входит весь Достоевский. 

Федора Достоевского не стало 28 января 1881 года в Санкт-Петербурге, похоронен на Тихвинском кладбище Александро-Невской лавры.