С точки зрения советских энциклопедий жизнь у Маршака была совершенно счастливая и состоявшаяся: четыре Сталинские премии и одна Ленинская, множество изданий и переизданий колоссальными тиражами, всенародная любовь, классик при жизни...В постсоветское время его стали называть конформистом, а хрестоматийные строки о красных флажках и Ленине исчезли из детских сборников. Время размыло наносное и вымученное, и осталось незыблемое, изумительное мастерство.

Чем богат этот свет

Маршак, родившийся в 1887 году, был сверстником эсера Богрова — убийцы Столыпина, Феликса Юсупова — убийцы Распутина, и художника Марка Шагала, с которым некоторое время даже жил в одном городе. Мальчишкам, чей подростковый возраст пришелся на начало ХХ века, суждено было делать историю, и у маленького еврейского мальчика были для этого все задатки: талант, работоспособность и честолюбие.

Ему повезло родиться у любящих, умных, грамотных родителей. Отец его, Яков Маршак, был заводским мастером, техником, который самоучкой изучал химию, постоянно экспериментировал и переезжал из города в город в надежде найти место, где его таланты будут в полной мере востребованы и оценены. Воронеж, Витебск, Бахмут... В конце концов семья осела в городке Острогожске под Воронежем. Детей в семье любили — не каждый великий русский писатель может похвастаться таким счастливым началом жизни.

Отец выписал детям журнал "Вокруг света", покупал книги, рассказывал удивительные истории. Детство в стихах Маршака — счастливое и полное поэзии:

Все мне детство дарило,

Чем богат этот свет:

Ласку матери милой

И отцовский совет,

Ночь в серебряных звездах,

Летний день золотой

И живительный воздух

В сотни верст высотой.

В Острогожске старшие дети Маршаков, Моня и Сема, домашние мальчики, попали в бурную уличную жизнь провинциального городка с войной дворовых кланов и немало пострадали от "кишечников" — детей рабочих, которые сушили кишки. В своих воспоминаниях о детстве Маршак рассказывал о побоях, погонях, о том, как их дразнили "жидами", показывали сложенное из полы свиное ухо и пытались возить салом по губам; об одиночестве воскресным утром, когда все дети города в церкви, о своих беседах со слепым горбуном, об ощущении инакости...

Сема выдержал экзамен в гимназию на одни пятерки. Пушкинскую "Полтаву" читал наизусть так, что учителя заслушались. Но в гимназию его не взяли из-за процентной нормы для евреев — лишь позднее, когда кого-то из гимназистов отчислили за неуспеваемость, Семе предложили занять его место. Учился он замечательно, особые успехи проявляя в изучении языков; его очень ценил учитель Владимир Иванович Теплых, преподаватель литературы, о котором Маршак писал: "Он меня всему научил". 

В 1900 году отца перевели в Петербург. Поступить в петербургскую гимназию еврейским мальчикам было почти невозможно. Отец с матерью и младшими детьми уехали в столицу, а Самуил и старший брат, Моисей, остались доучиваться в гимназии. Жили у родственников матери, много читали, пропадали в книжных магазинах и библиотеках. Сема с одноклассником пытался издавать рукописный журнал. На каникулах уезжали к родителям.

На даче под Петербургом летом 1902 года Сема решил устроить спектакль в дачном театре и выступил там с чтением стихов. Один из зрителей, тронутый его чтением, решил познакомить мальчика с известным меценатом Давидом Гинзбургом, востоковедом и писателем из династии банкиров. Гинзбург, в свою очередь, отвез подростка к критику Стасову, который поначалу пришел в ужас от необходимости слушать, как юное дарование читает свои стихи. 

Через два дня, однако, он сообщал в письме своей невестке: "Но не прошло и полминуты, я уже был покорен, побежден, захвачен и унесен. Маленький мальчишка в слишком коротких панталонах владел мною, и я чувствовал великую силу над собою. И голос у него совсем другой был, и вид, и поза, и глаза, и взгляд... Настоящее преображение — волшебное превращение... Какое-то разнообразие было у этого значительного человека. И лирика, и полет, и древняя речь... И тут же рядом веселые классные сатиры на товарищей, гимназию, директора и инспектора, но такие же веселые, забавные, такие кaк Пушкин молодой..."

Стасов, очарованный напором дарования маленького Маршака, даже Льву Толстому рассказывал о нем. Толстой, впрочем, не верил в вундеркиндов: пусть, мол, сначала подрастет и покажет, на что способен. Для Семы Маршака Стасов стал всем: другом, наставником, родственником — в письмах он называл его "дедушкой" — и, что важнее всего, Стасов открыл для еврейского подростка дверь в русскую культуру. "У Стасова была давняя дружба со "Львом Великим", как он неизменно называл Льва Толстого, — вспоминал Маршак. — Он был близко знаком с Гончаровым и с Тургеневым, с которым вел бесконечные споры о музыке, о литературе... С трогательной заботливостью старался он приобщить меня к всему, что было ему дорого". Стасов добился перевода Маршака в Третью петербургскую гимназию — дошел даже до великого князя Константина Романова, поэта К.Р. Теперь юный Маршак постоянно бывал у Стасова дома, на работе — в Публичной библиотеке, на даче, где познакомился с Шаляпиным и Горьким. 

Стасов умер осенью 1906 года. Самуилу исполнилось 19. Началась взрослая жизнь.

В Родную землю мы войдем в огнях заката 

В начале ХХ века в литературу входил модернизм. Сам Семен, взращенный на крепкой классике, на эпосе и народной поэзии, к соблазнам модернизма оставался стоек. Но столичный воздух поменялся: как будто рухнула наконец стена поэтического молчания, которая сдерживала русскую поэзию, и хлынули стихи. Хорошие и плохие, шедевры и чудеса моветона; поэзия расцвела и ожила. В Петербурге Маршак познакомился с Блоком, который нашел, что в стихах молодого поэта "есть солнце". Сам молодой поэт, окончив гимназию, стал работать в петербургской прессе. Свел знакомство с Сашей Черным, они вместе выпивали и зачитывали друг друга стихами. Саша Черный с удовольствием участвовал в выпуске домашних журналов, которые создавались в семье Маршака. Маршак стал печататься в "Сатириконе". Сейчас он впервые начал печатать политические сатиры — жесткие, злободневные, отточенные по форме — прообраз того, что он будет делать потом в Великую Отечественную.

В 1911 году Маршак и его друг поэт Яков Годин вместе с группой еврейской молодежи отправились в Палестину через Турцию, Сирию и Грецию, причем Самуил заручился согласием "Всеобщей газеты" и "Синего журнала" печатать его корреспонденции из-за границы. О Палестине он давно грезил, как и его сверстники, проникнутые духом нарождающегося сионизма — мечты о своем государстве на земле предков. 

Мечта об Иерусалиме сбылась. В этой поездке он писал не только корреспонденции, но и много стихов — прозрачных, счастливых стихов о чайках, восточных базарах, о лимонных садах и виноградниках, открывающихся за поворотом... В забавных стихах, написанных годом позже, появляется образ девушки в "легчайшей шляпке" — девушке, которая едет вместе с лирическим героем на верблюде и мучается тошнотой. И девушка в самом деле рядом с ним была. Ее звали Софья Мильвидская; фотографии донесли до нас ее классическую красоту — как будто это лицо с итальянской картины эпохи Возрождения на ветхозаветный сюжет.

Довольно скоро после возвращения в Россию Самуил и Софья поженились. Оба собирались получить образование; обоим мешала процентная норма для евреев. Решили ехать в Англию — он опять договорился с петербургскими газетами и журналами, что будет слать корреспонденции, так что денег на оплату учебы хватило. В сентябре 1912 года уехали. Он сначала учился в политехникуме, потом в Лондонском университете. Софья выбрала факультет точных наук, он — факультет искусств: изучал литературу, днями просиживал в библиотеке. Когда была возможность — уезжал путешествовать по Англии, посылал в Россию очерки. 

В Англии он взялся за переводы английских классиков и открыл для себя огромный мир английской народной детской поэзии; скоро он встретит Чуковского, также влюбленного в английский фольклор; они вдвоем воссоздадут этот культурный материк на русском языке, для начинающих русских читателей. Но прежде, чем стать детским поэтом, Маршак стал отцом. В 1914 году у Маршаков родилась дочь Натанель. Родители души в ней не чаяли, но не уберегли: в 1915 году девочка опрокинула на себя кипящий самовар и погибла...

Они уже вернулись из Англии, уже началась мировая война, уже кончилось время их золотого, призрачного счастья. Маршак написал Екатерине Пешковой с просьбой помочь найти для них с женой работу, чтобы забыть о горе, — социальное служение. Лучше всего — детям. Лучше всего — еврейским.

Вы на кого кричите?

Собственно, большим событием для молодой семьи стало рождение сына, которого назвали Иммануэлем; рождение его совпало с крушением старой России. Февральскую революцию Маршак приветствовал. Он даже слышал выступление Ленина с броневика у Финляндского вокзала, о чем позднее вспоминал в стихах, посвященных Ленинграду.

Первые вещи Маршака в стихах для театра — "Кошкин дом" (маленький) и "Сказка про козла"... Все это было уже при советской власти". Маршак стал завлитом петроградского ТЮЗа и занялся подбором пьес для него. А в 1923 году, когда появились частные издательства и стали печатать книги для детей, — стал уже детским классиком. Случайно так вышло или нарочно распорядилось Провидение, но на пустом, выметенном революцией и войной поле детской литературы вдруг появились умные, европейски образованные, серьезно интересующиеся педагогикой отцы — у Чуковского младшей, Мурочке, было два года, у Маршака Иммануэлю — шесть. И сложилась совершенно новая детская литература, резко отличающаяся от занудной дидактики и сахарных соплей дореволюционных детских книжек, — крепкая, живая, веселая поэзия. Маршаковские "Детки в клетке" сразу очаровали читателей; его динамика, его пафос радостного созидания принесли ему всенародную любовь, и он немедленно стал живым классиком.

В стране, поборовшей неграмотность, еще физически голодающей, настало время книжного голода. Новые читатели требовали книг — много книг, и Детгиз торопился рассказать детям и их родителям обо всем: о пятилетнем плане, о происхождении вещей, о приключениях, о природе...

Работать, однако, никогда не было легко. Педагогический надзор и идеологический контроль над детской литературой часто рубили ценное на корню. Редакцию Маршака терзали и мешали ей работать — изо дня в день, из года в год. Сначала разоблачали "группку Чуковского—Маршака" с ее недопустимым антропоморфизмом, и Маршак, сохранивший еще влияние на Наркомпрос и лично Крупскую, заступался за совершенно раздавленного, лишенного работы Чуковского. Затем в 1931 году арестовали как контрреволюционеров Хармса, Введенского, Андроникова, еще нескольких человек... 

Маршак, едва не севший, уехал в Москву. Ходил хлопотать за своих авторов и редакторов. Валентин Берестов рассказывал, что генпрокурор Вышинский выговаривал разгоряченному Самуилу Яковлевичу: "А вы не кричите на меня, товарищ Маршак! Вы понимаете, где и на кого кричите?" 

Маршак, потерявший редакцию и дело жизни, сел переводить сонеты Шекспира. Шекспир и Бернс давали возможность жить и дышать.

Но не гаснет звездный свет 

Когда началась война, Маршак просился на фронт, и его не взяли — опять, как в 1914 году. Он был немолод, страдал астмой, плохо видел, кашлял. Но все равно рвался — пусть как поэт, а не как воин, и привозил с линии фронта новые стихи, где рассказывал о том, что видел.

Поэт Маршак в войну стал совсем другим — как будто вернулся от Маршака-редактора к себе молодому, к злому и остроумному сатирику. То, что он делал — один или вместе с карикатуристами Кукрыниксами, — больше всего напоминало "Окна РОСТА" в исполнении Маяковского: хлесткое четверостишие с картинкой. 

Днем фашист сказал крестьянам:

Шапку с головы долой!

Ночью отдал партизанам

Каску вместе с головой". 

Эти стихи мгновенно запоминались — с первого прочтения, со слуха, их пересказывали дальше, они врезались в память своими чеканными формулами даже малышам, когда-то прочитавшим в "Мурзилке":

Ты каждый раз, ложась в постель,

Смотри во тьму окна

И помни, что метет метель

И что идет война.

И они помнили, что идет война. Однажды, когда начальство торопило Маршака, требуя побыстрее выдать стихотворение, пусть хоть маленькое, он ехидно ответил: неужели вы думаете, что маленькие часы сделать легче, чем большие? Удивительно тут сравнение стихов с часами — но только на первый взгляд: если вдуматься, лаконичные, стальные, отполированные строки Маршака, где все слова четко подогнаны друг к другу, где бьется точный и жесткий ритм, — это в самом деле не ювелирное произведение, не картина, не вздох, не роспись по шелку — а идеальный часовой механизм, точная форма, которую он придавал времени. Время дышит в его стихах. Полыхают яростью военные годы, породившие всенародно любимую сатиру: "Минируем мы все, от хлева до овина. Вот женщина идет. — Как ваше имя? — Минна" и "Юный Фриц, любимец мамин"... 

А вот светят в вечерней синеве особым, советским покоем красные звезды над Кремлем:

Над старой зубчатой стеною,

Над всею Советской страною

Горят, как огни корабля,

Рубины на башнях Кремля.

Все это, безупречно оформленное, входило в плоть и кровь советского читателя, формировало его мир с ясно различимым добром и злом.

Один из лучших маршаковских переводов — это стихотворение Исаака Фефера "Звезды и кони": мальчик жалуется маме, что кони ходят по воде и хотят выпить реку вместе с солнцем, облаками и звездами. А мама утешает его:

Ты не плачь, мой глупый мальчик,

Много-много тысяч лет

Конь с водой глотает звезды,

Но не гаснет звездный свет.

Звезды светят, как светили,

Золотым своим огнем,

А река рекой осталась,

Светом — свет

И конь — конем!

Это ведь лучшая картина мира для ребенка: в мире вечно светят звезды, вечно течет река, и ничего с ними не сделается. Маршака больше всего интересуют звезды. Хоть он и сатирик, и социальный поэт, главное его социальное служение — это нести читателю ясные, умные, стоящие на своем месте слова о мире, в котором он живет; привносить в этот мир культуру — и понятно, пожалуй, почему от своей работы с беженцами и беспризорниками он переключился на книги, стихи и переводы: потому что для того, чтобы принести в страну счастье и свободу, нужно не только кормить голодных, но и как следует перевести Шекспира. 

И в самое отчаянное время войны, в самую безнадегу, до сталинградского перелома еще, — написать вдруг изумительную и неуместную, как ландыши в зимнем лесу, пьесу "Двенадцать месяцев" — внезапное мирное чудо, которое, к слову сказать, стало для Маргариты Алигер одним из ясных свидетельств того, что культура жива, что силы есть, что победа будет за нами.

Смотрите в окно

Маршак часто повторял: "Переводя, смотрите не только в текст подлинника, но и в окно..." За окном шел ХХ век, который отпечатывался в стихах и переводах. Переводы сонетов Шекспира, за которые он получил очередную Сталинскую премию, — это и портрет века. Шекспир в них не тот пьяный дикарь, какого в нем видел XVIII век, — это Шекспир образованный, с классическим высшим образованием; лохматый, грубый и местами темный шекспировский стих в нем пропущен через кровавый опыт ХХ века, высветлен до хрустальной ясности, упорядочен, отполирован. Маршак удивительно умел придавать всему форму — он был гений формы; гениальные стихи получались, когда его могучий формальный гений обнимал и заковывал страсть, боль, гнев, изумление, восхищение — свои ли, Шекспира ли, Бернса ли. Его поздние стихи — совсем другие: стальная форма в них пытается поймать и удержать совсем неуловимое, невесомое: время, мысль, отзвучавший смех.

Не знает вечность ни родства, ни племени,

Чужда ей боль рождений и смертей.

А у меньшой сестры ее — у времени —

Бесчисленное множество детей.

Бегущая минута незаметная

Рождает миру подвиг или стих.

Глядишь — и вечность, старая, бездетная,

Усыновит племянников своих.

Послевоенные годы не дали Маршаку даже передышки. В 1946 году умер от туберкулеза второй сын — 20-летний Яков. Едва он пережил это горе, как на него свалились новые несчастья: дело космополитов, по которому он, активный член Еврейского антифашистского комитета, мог сесть или исчезнуть, как исчезли его друзья и коллеги — Михоэлс, Квитко, Маркиш, Фефер — те, кого он знал, любил, переводил. 

Маршак подписал письмо с выражением лояльности советских евреев правительству — письмо, которое не стал подписывать Эренбург; Маршак строчил политические сатиры в духе холодной войны; Маршак написал столько выспренних, казенных, официальных, советски-хрестоматийных строк, что многим казалось, что это и творческий, и человеческий конец, банкротство.

Но Маршак, который не мог говорить сам ("и вдохновения зажатый рот"), говорил через Бернса и Шекспира, и их голоса слышали. Маршак оставался собой в детских стихах, которые с младенчества впаялись в наше культурное сознание, — в "Календаре", в "Елке", в "Карусели", в "Разноцветной книге" с ее изумительной зоркостью:

Бродят в траве золотые букашки.

Вся голубая, как бирюза,

Села, качаясь, на венчик ромашки,

Словно цветной самолет, стрекоза.

А на излете этих мрачных лет — еще два удара: умерла жена, умер младший брат, М. Ильин, друг и соратник, автор прекрасных детских книг.

"Оттепель" вдохнула в Маршака новые силы. Он снова неугомонный спорщик, эпиграммист, он ввязывается в литературную полемику, пишет о Солженицыне, о молодых поэтах, заступается за Евтушенко, которого травят из-за "Бабьего Яра"... но сил не хватает. Лидия Чуковская вспоминала, что, узнав о готовящейся судебной расправе над Бродским, Маршак, больной воспалением легких, заплакал: "Если у нас такое творится, я не хочу больше жить... Я не могу больше жить... Это дело Дрейфуса и Бейлиса в одном лице... Когда начиналась моя жизнь — это было. И вот сейчас опять".

В последние годы Маршак, которому все труднее было вставать и ходить, вспоминал, записывал, беседовал; собирал свои мысли о слове — единственной драгоценности, которую признавал. Издал книгу взрослых стихов — умных, медленных, печальных:

Мы принимаем все, что получаем,

За медную монету, а потом

Порою поздно — пробу различаем

На ободке чеканно-золотом.

Самуила Яковлевича Маршака не стало в 1964 году. 

Его жизнь и поэзия оказались чистой пробой на чеканном золоте. Все подневольное и вымученное сошло на нет. Осталась чистая поэзия, остался счастливый, до старости, до полной слепоты (у него была катаракта), незамутненный и непосредственный, ясный взгляд на мир; остались "Детки в клетке" и "Вот какой рассеянный", "Усатый-полосатый" и "Мастер-ломастер"... остался мир, пахнущий красками, цветами, булками и дождем, мир, словно увиденный в первый раз, описанный словом, будто в первый раз произнесенным:

Все вокруг было ново:

Дом и двор, где я рос,

И то первое слово,

Что я вслух произнес.

Пусть же трудно и ново

И свежо, как оно,

Будет каждое слово,

Что сказать мне дано.

По материалам журнала «Русский мир»