Вчерашний день в Абакане был поделён на две неравные части, которые никак не желали сходиться друг с другом, словно дебет с кредитом у нерадивого бухгалтера.

Часть первая, утренняя, прошла по ведомству Министерства труда и социальной защиты. Там, у памятника жертвам политических репрессий, всё было сделано строго по регламенту. Чиновники среднего звена вышли к микрофонам, зачитали положенные по протоколу слова о скорби, напомнили, что в Хакасии от тоталитарного режима пострадали более шестидесяти тысяч человек, и возложили цветы.

На официальном портале правительства республики появился сухой, как прошлогодняя трава, пресс-релиз: помним, соболезнуем, не допустим. Аппарат отработал тему, закрыл галочку в плане мероприятий и с чувством выполненного долга разошёлся по кабинетам.

А в пять часов вечера началась часть вторая. В прямой эфир телеканалов РТС и ОТР вышел сам глава Хакасии, член ЦК КПРФ Валентин Олегович Коновалов.
Час живого, динамичного телевидения. Час ответов на насущные вопросы сограждан. Говорили о главном, о прикладном: почему растут тарифы на электроэнергию, когда отремонтируют дорогу к дачным обществам, как котельные вошли в отопительный сезон и почему задерживают социальные выплаты.

Глава Хакасии сидел в кадре — собранный, народный, готовый помочь каждому, у кого прорвало трубу или не вывезен мусор.

Но за все эти шестьдесят минут прямого эфира, выпавшего аккурат на тридцатое октября, Валентин Олегович ни разу не обмолвился о дате, которая стояла в календаре. Ни одного слова соболезнования. Ни мимолётного упоминания о тех шестидесяти тысячах репрессированных земляков, о которых утром писала его собственная пресс-служба. Как будто этой темы в природе не существует, а есть только тарифы, трубы и кубометры.

И это молчание не было случайностью или забывчивостью хозяйственника, у которого голова забита отопительным сезоном. Это был холодный, выверенный политический расчёт.

Ведь если ты — всенародно избранный глава, но при этом видный коммунист, у которого в рескоме партии стоит внушительный бюст Сталина, то тридцатое октября становится для тебя крайне неудобным днём. Выйти в эфир и публично склонить голову перед памятью безвинно расстрелянных и сосланных — это значит признать преступления того самого режима, чьё знамя твоя партия несёт на выборы. Это значит обидеть преданный электорат, который прямо сейчас требует установить в Абакане монумент генералиссимусу.

Поэтому была выбрана идеальная аппаратная схема: разделить обязанности. Память о трагедии — отдать Минсоцзащите, пусть они берут на себя «негатив» и возлагают цветы. А первому лицу оставить чистый, безопасный позитив — заботу о дорогах и обещания снизить тарифы. Завернуться в коммунальную повестку, как в защитный кокон, чтобы, не дай бог, не задеть гранитные усы вождя в партийном кабинете.

Это поразительное умение — разделять живое сострадание и политическую целесообразность. Цифры сошлись, отчёт об эфире ушёл в Москву, граждане получили ответы про ремонт котельных. Всё правильно. Всё по штатному расписанию.

Только вот человеческая память в штатное расписание не укладывается. Её нельзя поручить профильному министерству по акту приёма-передачи. И когда первое лицо республики, претендующее на звание народного лидера, за час не находит тридцати секунд, чтобы просто по-человечески посочувствовать тысячам семей своих избирателей, — это диагноз.

Экран телевизора погас. Вопросы ЖКХ остались на контроле. А невысказанная скорбь так и осталась лежать у подножия памятника, куда главный коммунист Хакасии так и не решился прийти.

Алексей Кириченко.