Всякий раз, когда приближается эта дата, в воздухе Абакана начинает звенеть какая-то особенная, прозрачная тишина. Время — странный лекарь. Оно отлично справляется с государственными делами, затягивает раны на дорожном полотне, превращает недостроенные здания в новые кварталы, но оно совершенно бессильно перед глухой человеческой тоской по тому, кого очень трудно оказалось зменить.

У нас в отечественной культуре есть одна застарелая, почти неизлечимая болезнь. Мы совершенно не умеем помнить человека живым. Стоит кому-то уйти — особенно человеку государственному, наделенному властью, — как невидимая, но страшная по своей механической сути машина тут же начинает штамповать канон.

Чиновники достают из ящиков столов одинаковые папки, пишут тексты, в которых слов много, а тепла нет совсем, и начинают лепить «культ личности местного масштаба».

Это ведь так удобно: завернуть живую память в официальный регламент, положить дежурные гвоздики к гранитному постаменту, отчитаться по форме и поехать обедать.

Бронза не спорит.

Бронза безмолвна.

Бронза послушно принимает любой ораторский пафос.

Но Николай Генрихович Булакин упрямо не влезает в этот парадный футляр. Из него не получается сделать удобный миф. И это, наверное, главное его послесловие.

Тогда, в октябре девятнадцатого, федеральные каналы испуганно промолчали. И дело ведь не в цензуре, не в кознях или заговорах столичных редакторов. Они просто искренне не поняли, что происходит. В их телевизионных координатах, в их выверенном годами протоколе такого сценария просто не существовало. Они привыкли показывать похороны «по чину»: когда за гробом идут строгие люди в одинаковых темных пальто, когда венки несут по рангу — от министерств, ведомств и комитетов, а на лицах присутствующих читается не столько горе, сколько глубокая озабоченность будущими кадровыми перестановками.

А здесь вдруг на улицы вышла живая, бесконечная река людей.

Без разнарядки.

Без автобусов, организованных профсоюзами предприятий.

Без обещанных отгулов и уговоров начальства.

Десятки тысяч горожан вышли просто потому, что у них внутри что-то оборвалось. Они хоронили не должность, не кресло в кабинете и не субсидии из федерального бюджета. Они хоронили часть собственного сердца.

Наша страна видела много пышных, торжественных, страшных похорон своих правителей. Но она совершенно отвыкла от зрелища, когда люди по зову души оплакивают власть. Это казалось аномалией, ошибкой системы, каким-то тектоническим сдвигом в сознании.

Телевидение растерялось перед этой искренностью, потому что искренность невозможно срежиссировать.

Самое поразительное, что Булакин по образованию и по складу ума был чистым математиком. Выпускник МГУ, кандидат наук, человек точных формул, графиков и строгой логики. Казалось бы, где здесь место сентиментальности? Но он сумел вывести свою, совершенно уникальную формулу управления городом, где главным неизвестным, ради которого решалось любое уравнение, всегда оставался обычный человек.

В те девяностые годы, когда он только принял Абакан — полуразрушенный, темный, растерянный, как и вся страна, — у него не было волшебной палочки. У него были только дырявый бюджет и колоссальная ответственность. И вместо того чтобы выстраивать вертикаль собственного величия, он просто пошел к людям.

Мэр, которого можно было встретить утром по дороге на работу или просто идущим пешком по улице без кольца охраны и тонированных лимузинов. Он знал город до каждого камня, до каждого фонаря. Он строил эти школы, детские сады, бассейны, парки и скверы не для того, чтобы перерезать ленточку перед объективами камер. Он строил их потому, что искренне, по-математически точно понимал: если у детей не будет места, где они могут учиться и плавать, у этого города просто не будет завтрашнего дня.

В день своей гибели он сделал то же самое. Утром открыл новый корпус лицея, порадовался за ребятишек, выложил фотографии в социальные сети — сам, без пресс-службы, простыми человеческими словами. А через пару часов его сердце остановилось на загородной трассе. Он ушел на взлете, оставив город в недоумении и сиротстве.

И вот теперь, спустя годы, перед нами стоит главный вызов. Как не превратить его память в то унылое «местечковое поклонение», которого он сам при жизни избегал всеми силами? Ведь культ личности начинается там, где заканчивается живая любовь и начинается обязанность. Он начинается тогда, когда имя человека пишут на транспарантах чаще, чем вспоминают его реальные дела и принципы.

Николай Генрихович терпеть не мог фальши. Он морщился от славословия. Он был живым — со своими сомнениями, усталостью, тяжелыми решениями и бессонными ночами. И уважать его память — это значит не цитировать его по бумажке на официальных митингах. Это значит стараться сохранить тот Абакан, который он создавал: чистый, интеллигентный, уютный, а главное — не боящийся смотреть власти в глаза.

Давайте сегодня обойдемся без пафосных речей и фальшивых слез по команде. Самый лучший памятник народному мэру — это когда город, который он поднял на своих плечах, продолжает жить по-людски. Когда в школах звенят звонки, в парках гуляют семьи, а люди, проходя мимо Градо-Абаканского храма, где он нашел свой покой, просто тихо скажут: «Спасибо, Николай Генрихович. Мы стараемся беречь то, что ты нам оставил».

И в этой тихой, негромкой благодарности будет гораздо больше истинной драмы и подлинного величия, чем во всех бронзовых монументах мира.

Алексей Кириченко