Самое дорогое у человека — это жизнь. Она дается ему один раз, и прожить ее надо так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое… 

Слова Николая Островского мы помним со школьной скамьи. Помним, чеканим, писали в выпускных сочинениях. Но если вдуматься в них не на партийном собрании, а тихим вечером, у камина, налив в бокал немного вина, то становится и смешно, и грустно. Как это всегда и бывает с настоящей жизнью. 

Нас ведь как учили? Прожить жизнь «так» — это непременно совершить подвиг. Встать под знамя, переплыть океан, сгореть на работе, построить узкоколейку в ледяную стужу. Желательно при этом потерять здоровье, но остаться верным идее. Идея — штука красивая. Она не требует ремонта, не просит кушать и никогда не опаздывает на свидания. С идеей вообще очень удобно иметь дело, пока она на бумаге. 

Но Господь Бог, создавая человека, почему-то не вшил в него инструкцию по эксплуатации идеального героя. Он дал ему слабости. Дал глупость, способность влюбляться не в тех, спотыкаться на ровном месте и тратить драгоценные минуты на абсолютную ерунду — например, на созерцание того, как кружится осенний лист или как смеется глупая девчонка из соседнего подъезда. 

«Чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…» — звучит как суровый приговор военного трибунала. 

Представляете этот небесный суд? 

Сидят строгие архангелы с амбарными книгами и спрашивают: «Ну, Сидоров, отчитайся за 1984 год. Где цель? Почему в среду, четырнадцатого марта, ты три часа кормил уток в парке вместо того, чтобы двигать человечество к прогрессу?». 

И Сидоров бледнеет. 

Ему мучительно больно. 

Ему позорно. 

А ведь, может быть, эти три часа с утками и были единственным моментом, ради которого Сидорова вообще стоило отправлять на эту землю? Может, именно в ту минуту он был ближе всего к замыслу Творца — он был счастлив, никому не мешал и никого не предавал. 

Мы так боимся «прожить бесцельно», что превращаем жизнь в бесконечный бег с препятствиями. Мы коллекционируем дипломы, звания, квадратные метры и правильные поступки. Мы так тщательно планируем свой завтрашний подвиг, что напрочь забываем пожить сегодня. 

А потом наступает старость. 

Человек оглядывается назад: на полке стоят кубки, на стене — грамоты, пиджак в орденах… А вспомнить нечего. Потому что всё было «с целью». Всё было по регламенту. И вот тут-то как раз и становится по-настоящему, мучительно больно. За то, что побоялся быть смешным. За то, что не крикнул «Люблю!», когда надо было орать на всю улицу. За то, что промолчал, когда надо было послать к черту важного начальника. 

Островский был великим романтиком и трагическим мучеником. Он писал это из темноты своей слепоты и неподвижности. Для него это был манифест выживания. Но нам-то, зрячим и ходящим, зачем доводить его максиму до абсурда? 

Давайте попробуем прожить жизнь так, чтобы нам не было больно за то, что мы не успели побыть людьми. Обычными, живыми, сомневающимися людьми. Пусть в вашей жизни будет немного «бесцельности». Позвольте себе совершить глупость, если она идет от чистого сердца. Улыбнитесь прохожему. Напишите дурацкие стихи. 

В конце концов, жизнь — слишком хрупкая вещь, чтобы проживать ее с суровым лицом непреклонного отличника. Излишняя серьезность вообще редко бывает признаком ума, чаще это просто маска, за которой мы прячем свой страх перед живым и непредсказуемым миром. 

Давайте разрешим себе иногда быть несовершенными, господа. Будем прощать себе нелепые ошибки, дурацкие порывы и те самые «бесцельные» годы, которые на самом деле и были наполнены чистым, незамутненным счастьем. И тогда, у самого финала, оглянувшись назад, мы не почувствуем жгучего стыда за то, что не соответствовали чьим-то великим стандартам. Мы просто тихо улыбнемся своему прошлому, как старому доброму другу, и шепнем: «Знаешь, это было прекрасное приключение. Пожалуй, я бы всё повторил…».

Алексей Кириченко.