Закрытые границы сыграли с русской глубинкой злую шутку: пиломатериалы внутри страны девать некуда, но деревенские печки топить нечем. Миллионы семей каждый год вынуждены выбирать между покупкой лекарств и решением задачи, как не замёрзнуть в собственном доме. Пока частные арендаторы зарабатывают на таре и выделяют лесосеки за десятки километров от сёл, государственная поддержка остаётся счастливой случайностью в порядке исключения из правил. За этим тупиком – вполне конкретный механизм, превративший обычные берёзовые поленья в предмет роскоши.

Жизнь по старинке

Только за последние пять лет цены на дрова в России удвоились. Проблема серьёзная. Точной цифры домохозяйств с печным отоплением в сборнике Росстата за 2025 год нет, а косвенные расчёты дают от 7 до 10 млн. Это подтверждают данные Всероссийской переписи населения 2020 года, согласно которым печное отопление использовали 7,1% домохозяйств в России.

Дрова на зиму запасают более 10 миллионов человек. В Адыгее – 10% населения, в Костромской области – каждый шестой, в Новгородской – каждый пятый, в Карелии и Курганской области – каждый четвёртый. В Забайкалье – почти половина семей, в Бурятии – 45,5%, в Хакасии – 40,4%, в Новосибирской и Томской областях – каждый пятый. В Тыве печное отопление – дрова или уголь – используют 82% домохозяйств.

Сколько нужно сжечь за зиму, чтобы не замёрзнуть? Если не экономить, за отопительный сезон, который длится почти полгода, в среднем уходит до 12 кубометров дров – это примерно 36 тысяч рублей, или полторы пенсии. Для дома в 100 квадратных метров норматив – 10–12 кубометров, для утеплённого дома в 50 "квадратов" достаточно вполовину меньше. По закону граждане имеют право заготовить дрова для себя: например, до 20 кубометров в год в Архангельской области или около 15 кубометров в Кировской и Саратовской областях.

Щедрый русский лес. Фото: Царьград

Но этих норм часто не хватает на всю зиму, а цены кусаются: кубометр берёзовых дров в Подмосковье уже стоит около 3500 рублей, а в Забайкалье машина дров обходится в 18–40 тысяч рублей. Газовое отопление есть далеко не везде, топить электричеством очень дорого, а дровами – привычно. Вот только цены в лесничествах и у частных поставщиков продолжают ползти вверх. Почему?

Почём кубометр?

Тому есть ряд причин. Себестоимость дров – это не просто цена срубленного дерева, туда входит много других расходов, рассказывает директор Моршанского лесхоза Владимир Лютиков:

“Мы, лесхоз, платим за единицу лесных насаждений, то есть попённая плата. Далее – заработная плата тех, кто работает в лесу, то есть это валка, раскряжовка, затем у нас начисление на зарплату 30,9% идёт. Это и цена ГСМ, амортизация оборудования, вывозка с лесосеки. Затем мы на дровополе колем дерево, за это опять зарплата с начислениями идёт, как говорится. Ну и, соответственно, электроэнергия, а также доставка до потребителя. Особенно остро ощущается, конечно, рост расходов на ГСМ: по итогам прошлого года удорожание дизельного топлива составило 11,6%, а бензина АИ-92 – 10,6%. Про этот год говорить пока рано, но цены за кубометр вырастут ещё больше”.

Сократить эти расходы без потери качества или нарушения техники безопасности невозможно. Поэтому, даже если бы весь лес в стране отдавали даром, из-за затрат на переработку и логистику в дровянике на хозяйском подворье некую цену он всё равно бы имел. А уж с нынешними ценами на топливо – вовсе не символическую.

Платить приходится даже за то, что кажется бесплатным. Фото: Коллаж Царьграда

В Европе, которая в связи с дефицитом газа всё больше задумывается о твёрдом топливе, цены на дрова превышают наши раз в десять. Но этот рынок для России закрыт: "дровопровод", как и газопровод, из-за санкций больше не работает. Поэтому наши цены к западным никак не привязаны.

Однако проблема кроется глубже. Значительная часть мелкотоварной древесины (включая осину), которая раньше шла на экспорт, теперь перерабатывается внутри страны в тарную доску, поддоны и палеты. Это вынужденная мера, позволяющая сохранить загрузку предприятий. Но она же создаёт и внутреннюю конкуренцию за сырьё: ту же осину можно пустить и на тару, и на дрова, и выбор часто делается в пользу более маржинального продукта. Проблемы пенсионера у едва тёплой печки бизнес не колышут.

Добавляет давления на внутренний рынок и ещё один внешний фактор: освободившуюся после закрытия Европы нишу на степном юге страны активно заняли поставщики древесины из Белоруссии. Только в Волгоградскую область один крупный поставщик ежемесячно завозит до 20 фур. Для степных регионов, где своего леса нет, это серьёзный ценовой фактор.

Частник или государство?

Для обычного человека это означает вот что. Там, где лесные участки переданы коммерческим арендаторам – а это в основном крупные сибирские регионы, – местные жители фактически отрезаны от привычных мест заготовки. Арендаторы экономически не заинтересованы в продаже дров населению – им гораздо выгоднее сбыть всё оптом.

Показателен пример Алтайского края: местные компании заготавливают около 2,8 млн кубометров древесины, а для нужд жителей выделяют лишь около 60,5 тысячи кубометров. Лесосеки, которые формально выделяют для граждан, часто находятся в 40–60 километрах от деревни. Для пенсионеров или малоимущих, не имеющих своего транспорта сельских жителей, – а в основном из таких людей село и состоит – это непреодолимое расстояние. Получение же разрешения на заготовку у частника может занимать от полугода до года.

Без хозяина леса горят. Фото: пресс-служба ГУ МЧС России по Челябинской области/предоставлено телеканалу Царьград

За всеми экономическими и социальными вопросами стоит один фундаментальный: кому должен принадлежать лес и кто должен им управлять? С одной стороны, есть государственные лесхозы. Они обеспечивают полный производственный цикл: от сбора семян и работы собственных питомников до лесовосстановления на вырубках.

С другой стороны – частные арендаторы, которым в свое время были переданы огромные площади лесного фонда. Их главная цель – извлечение прибыли и оптимизация издержек. И именно с ними, по мнению многих отраслевых экспертов, связаны главные проблемы: деградация лесов, отсутствие нормального лесовосстановления и катастрофическое количество пожаров, считает директор лесхоза Владимир Лютиков:

“В регионах, где сохранилась сильная система лесхозов, ситуация с охраной лесов и пожаротушением принципиально иная, чем там, где леса массово переданы в аренду частным компаниям. У арендаторов зачастую иные приоритеты, что статистически приводит к росту числа пожаров. Убежден: чем больше будет государственное участие в лесной отрасли, тем эффективнее будет охрана лесов, выше уровень легальных зарплат и налоговых отчислений. Лес должен кормить страну, но управлять им должно государство”.

Там, где за лесом не следит вообще никто, происходит беда за бедой. Владимир Лютиков приводит пример: два года назад крупный пожар вспыхнул на землях Минобороны рядом с посёлком Георгиевский в Тамбовской области. Лесные дороги годами не расчищались, техники для тушения не было. Пожарным машинам просто некуда было проехать. Пришлось привлекать гусеничный трактор из соседнего лесхоза и двое суток пробивать просеки сквозь завалы, чтобы спасти населённый пункт. Дымом затянуло все улицы. Вот она – цена отсутствия хозяина в лесу.

Что с того?

Механизмы защиты лесов летом от пожаров, а людей зимой от холода существуют. Но действуют далеко не везде. Там, где власть ещё продолжает пригляд за лесами, ситуация проще. Например, в Тамбовской или Липецкой области получить необходимые кубометры дров большой проблемы не составляет, так как лесничества там ещё сохранились.

В таких регионах выстроена отлаженная трёхсторонняя схема: лесхоз, льготник и органы социальной защиты. Заключается трёхсторонний договор, и лесхоз не просто выделяет дрова, а доставляет их потребителю уже в колотом виде. Для человека в итоге эта услуга абсолютно бесплатна: расходы возмещаются из областного бюджета за счёт федеральных субвенций. В систему входят ветераны труда, труженики тыла, чернобыльцы, а с прошлого года – участники специальной военной операции и семьи погибших.

Эту модель можно и нужно тиражировать. Она доказывает: при наличии политической воли и чёткой организации государство способно обеспечить своих граждан теплом даже в условиях рыночной экономики. Однако вернуть леса в эффективное государственное управление сейчас крайне сложно. Лесная охрана сократилась с 79 до 17 тысяч человек. На одного лесничего – 55 тысяч гектаров.

В то же время арендаторы, получившие участки в прошлые годы, не спешат с ними расставаться. При попытке расторгнуть договоры начинаются многолетние судебные тяжбы. А создать с нуля новую систему государственного лесного хозяйства там, где она была разрушена, – это годы работы и колоссальные финансовые вложения.

Власти пытаются помогать точечно: где-то централизованно завозят по несколько кубометров на дом, где-то дают субсидии. Но это лишь полумеры. Пока интересы крупного бизнеса в лесной отрасли важнее нужд местных жителей, миллионы людей в российских деревнях рискуют топить скудно и мёрзнуть у себя дома. Меж тем дрова – это не роскошь, а базовая необходимость.

Лес в России всегда кормил людей. Вопрос лишь в том, позволит ли действующая модель лесопользования сохранить эту традицию, или она окончательно превратит базовую необходимость в роскошь.